90 секунд
  • 90 секунд
  • 5 минут
  • 10 минут
  • 20 минут

Неизбежное соперничество. Америка, Китай и трагедия политики великих держав

22.03.2022 06:00

Политика

Неизбежное соперничество. Америка, Китай и трагедия политики великих держав

 

Это был переломный момент. Тридцать лет назад закончилась холодная война, Соединенные Штаты победили и стали единственной великой державой на планете. Оглядывая горизонт в поисках угроз, американские политики, казалось бы, имели мало причин для беспокойства – особенно по поводу Китая, слабой, бедной страны, которая на протяжении десяти лет дружила с США против Советского Союза. Но некоторые тревожные признаки все же были: население Китая в пять раз превышало американское, а руководство КНР приступило к экономическим реформам.

Численность населения и благосостояние – главные составляющие военной мощи, поэтому существовала серьезная вероятность того, что Китай станет значительно сильнее в ближайшие десятилетия. Поскольку более мощный Китай мог бросить вызов позициям США в Азии и других регионах, логичный выбор был очевиден: замедлить подъем этой страны.

Вместо этого американцы взялись его поддерживать. Руководствуясь ошибочными теориями о неизбежном триумфе либерализма и уходе в прошлое конфликтов великих держав, администрации как демократов, так и республиканцев реализовывали политику вовлечения Китая, стремясь помочь стране стать богаче. Вашингтон способствовал инвестициям и приветствовал присоединение Китая к глобальной торговой системе, полагая, что так он станет миролюбивой демократией и ответственным участником возглавляемого США миропорядка.

Естественно, эти фантазии так и не материализовались. Вместо того чтобы принять либеральные ценности во внутренней политике и статус-кво на международной арене, Китай стал более репрессивным и амбициозным. Политика вовлечения не смогла предотвратить соперничество Пекина и Вашингтона, не говоря уже об обеспечении гармонии в двусторонних отношениях, она ускорила окончание так называемого однополярного момента. Сегодня КНР и США ведут новую холодную войну – ожесточенное соперничество, которое затронуло все сферы отношений. Оно станет более серьезным испытанием для американских политиков, чем прежняя холодная война, поскольку Китай, скорее всего, окажется более мощным конкурентом, чем Советский Союз даже в период своего расцвета. Холодная война может перерасти в горячую.

Все это неудивительно. Китай действует именно так, как предполагает теория реализма. Кто будет винить руководство КНР за стремление доминировать в Азии и стать самым влиятельным государством на планете? Явно не Соединенные Штаты, которые воплощали аналогичную повестку и стали гегемоном в своем регионе, а в итоге самой защищенной и влиятельной страной в мире. Сегодня США тоже действуют в соответствии с логикой реализма. Американцы долгое время сопротивлялись появлению других региональных гегемонов, и поэтому воспринимают амбиции Китая как прямую угрозу и намерены решительно сдерживать дальнейший подъем страны.

Соперничество и конфликт – неизбежный исход. В этом заключается трагедия политики великих держав.

А между тем вполне можно было избежать темпов и масштаба экстраординарного подъема Китая. Если бы американские политики во время "однополярного момента" мыслили в рамках логики баланса сил, они бы попытались замедлить рост КНР и максимально увеличить разрыв мощи Вашингтона и Пекина. Но Китай стал богатым, и холодная война между США и КНР уже неизбежна. Политика вовлечения – худшая стратегическая ошибка последних лет, трудно найти сопоставимый пример, когда великая держава активно содействовала подъему конкурента. А теперь уже поздно что-то предпринимать.

Реализм для начинающих

Вскоре после раскола в советско-китайских отношениях в 1960-е гг. американские лидеры – мудро – начали работать над тем, чтобы интегрировать КНР в западный порядок и содействовать ее экономическому росту, посчитав, что более влиятельный Пекин поможет сдерживать Советский Союз. Когда холодная война закончилась, возник вопрос: что делать с Китаем, если он уже не нужен для сдерживания Москвы? ВВП на душу населения в КНР составлял 1/75 от показателя США. Но, учитывая преимущество Китая по численности населения, в случае быстрого роста экономики в ближайшие десятилетия он мог опередить Америку по экономической мощи. Проще говоря, последствия роста благосостояния КНР для глобального баланса сил были бы огромными.

С точки зрения реализма КНР как экономический колосс – это кошмар.

Это не только означало бы конец однополярности; процветающий Китай неизбежно создаст грозную армию – богатые страны с большим населением обычно конвертируют экономическую мощь в военную. Свои вооруженные силы Китай обязательно использует для доминирования в Азии и проецирования силы на другие регионы мира. Тогда у Соединенных Штатов не останется иного выбора, кроме сдерживания, что приведет к опасному соперничеству.

Почему великие державы обречены на конкуренцию? Во-первых, нет высшего авторитета, который в состоянии разрешить споры между странами и защитить их от угроз. Во-вторых, ни одно государство не может быть уверено, что соперник – особенно обладающий огромной военной мощью – его не атакует. Намерения оппонента невозможно предугадать. Страны решают, что лучший способ выжить в условиях анархии – стать сильнее всех остальных. На практике это означает быть гегемоном в своем регионе и не допускать доминирования других великих держав в их регионах.

С самого начала американская внешняя политика строилась на логике реализма. Первые президенты и их преемники стремились сделать США самым мощным государством Западного полушария. Добившись региональной гегемонии в начале XX века, Америка сыграла ключевую роль в том, чтобы помешать доминированию четырех великих держав в Азии и Европе, помогла победить Германскую империю в Первой мировой войне, имперскую Японию и нацистскую Германию во Второй мировой, а также сдерживала Советский Союз в годы холодной войны. США опасались потенциальных гегемонов не только потому, что они могли проникнуть в Западное полушарие. Они могли помешать Вашингтону проецировать свою мощь в глобальном масштабе.

Китай действует в соответствии с той же логикой реализма, по сути, имитируя поведение Соединенных Штатов. Он хочет быть самой мощной державой в своем регионе, а в итоге и в мире.

Намерен построить современный флот, чтобы обеспечить себе доступ к нефти Персидского залива. Стремится стать ведущим производителем передовых технологий. Желает создать международный порядок, который больше соответствует его интересам. Будет странно, если сильный Китай упустит возможность добиться этих целей.

Многие американцы отказываются признавать, что Пекин и Вашингтон действуют по одной схеме, потому что считают, что США – благородная демократия, которая не может поступать, как авторитарные и жестокие государства вроде КНР. Но международная политика работает по-другому. Великие державы, демократии или нет, вынуждены конкурировать за власть, потому что это основа игры с нулевой суммой – другого варианта нет. Этот императив мотивировал супердержавы в период холодной войны. Сегодня он служит определяющим для Китая, это было бы так, даже если бы страна была демократией. Он же подталкивает и американских лидеров, поэтому те полны решимости сдерживать Китай.

Даже если не учитывать логику реализма, которая акцентирует внимание на структурных силах, способствующих соперничеству великих держав, американские лидеры все равно должны были осознавать, что превращать Китай из всех остальных стран в великую державу – путь к неминуемым проблемам. Пекин давно стремился разрешить пограничный спор с Индией в свою пользу и преследовал ревизионистские цели в Восточной Азии. Лидеры КНР последовательно декларировали желание реинтегрировать Тайвань, вернуть себе острова Дяоюйдао (которые в Японии называют Сенкаку) и контролировать большую часть Южно-Китайского моря. Реализация всех этих намерений вызывает яростное сопротивление соседей Китая, не говоря уже о США. У КНР всегда были ревизионистские цели, поэтому позволить ей стать достаточно мощной, чтобы приступить к их реализации, – большая ошибка.

Неизбранный путь[1]

Если бы американские лидеры приняли логику реализма, они могли бы осуществить целый ряд мер для замедления экономического роста Китая и сохранения разрыва в благосостоянии. В начале 1990-х гг. китайская экономика оставалась неразвитой, а ее будущий рост зависел в значительной степени от доступа к американским производителям, технологиям и капиталу. Соединенные Штаты, экономический и политический Голиаф того времени, имели идеальную позицию, чтобы препятствовать подъему Китая.

Начиная с 1980-х гг. американские президенты предоставляли Китаю режим наибольшего благоприятствования – страна получила лучшие условия торговли с США. Эти преимущества должны были завершиться с окончанием холодной войны, а вместо них следовало принять новое соглашение о двусторонней торговле с более жесткими условиями для КНР. На это нужно было пойти, даже если бы договоренности оказались менее выгодными и для американцев, но, учитывая небольшой размер китайской экономики, она пострадала бы сильнее, чем американская. Вместо этого американские президенты продлевали режим наибольшего благоприятствования для Китая ежегодно. В 2000 г. статус стал постоянным, и рычаги американского влияния на Пекин ослабели. На следующий год США совершили еще одну ошибку, позволив КНР вступить во Всемирную торговую организацию (ВТО). Глобальные рынки оказались открыты, китайский бизнес начал расширяться, его товары становились конкурентоспособными, а страна – более мощной.

Помимо ограничения доступа к международной торговой системе США должны были жестко контролировать экспорт американских технологий в Китай. Контроль экспорта был бы особенно эффективным в 1990-е и начале 2000-х гг., когда китайские компании в основном копировали западные технологии, не занимаясь собственными инновациями. Перекрыв Китаю доступ к передовым технологиям в авиакосмической отрасли и электронике, можно было, безусловно, замедлить его экономическое развитие. Но Вашингтон разрешил поставки технологий с небольшими ограничениями, и Китай смог бросить вызов американскому доминированию в критически важных инновациях.

Американские политики совершили еще одну ошибку, снизив барьеры для прямых инвестиций США в Китай: в 1990 г. они были минимальными, но следующие 30 лет росли как на дрожжах.

Если бы Соединенные Штаты действовали более жестко в сфере торговли и инвестиций, Китай мог обратиться за помощью к другим странам. Но в 1990-е гг. его возможности были ограничены. США не только производили большую часть самых передовых технологий в мире, но и обладали несколькими рычагами, включая санкции и гарантии безопасности, чтобы убедить другие страны следовать жесткой линии в отношении Китая. Чтобы ограничить роль КНР в глобальной торговле, Вашингтон мог бы привлечь, например, Японию и Тайвань, напомнив им, что сильный Китай будет представлять для них экзистенциальную угрозу.

Несмотря на эти усилия, подъем Китая все равно продолжался бы, учитывая рыночные реформы в стране и латентный потенциал влияния. Но он превратился бы в великую державу гораздо позже. И даже тогда оставался бы значительно слабее США и, следовательно, не мог стремиться к региональной гегемонии.

Поскольку в международной политике наиболее значима относительная, а не абсолютная сила, логика реализма предполагает, что Соединенные Штаты могли бы дополнить усилия по замедлению экономического роста Китая кампанией по сохранению – и даже наращиванию – превосходства своей страны над КНР. Можно было инвестировать в исследования и разработки, финансировать инновации, необходимые для сохранения лидерства США в технологиях. Противодействуя выводу производства в другие страны, расширить американскую производственную базу и защитить экономику от уязвимостей глобальных цепочек поставок. Но ни одна из этих разумных мер не была реализована.

Бредовые мысли

Учитывая либеральный триумфализм, охвативший вашингтонский истеблишмент в 1990-е гг., мышление в духе реализма вряд ли могло определять американскую внешнюю политику. Напротив, лидеры США полагали, что глобальный мир и процветание можно максимизировать, распространяя демократию, продвигая открытую мировую экономику и укрепляя международные институты. В отношении Китая эта логика предусматривала политику вовлечения, благодаря которой Америка смогла бы интегрировать страну в глобальную экономическую систему, надеясь, что она станет более процветающей. Предполагалось, что в итоге Китай превратится в демократию, уважающую права человека, и ответственного глобального игрока. В отличие от реализма, который предписывал опасаться подъема Китая, политика вовлечения, наоборот, его приветствовала.

Для такой рискованной политики широта и глубина поддержки, которую получило вовлечение Китая, были действительно впечатляющими. Ей следовали четыре администрации. Президент Джордж Буш-старший заявил о приверженности вовлечению Китая еще до окончания холодной войны. На пресс-конференции после событий на площади Тяньаньмэнь Буш оправдывал экономическое взаимодействие с КНР, заявляя, что американо-китайские "коммерческие контакты, по сути, породили это стремление к большей свободе" и благодаря экономическим стимулам демократизация становится "неотвратимой". Два года спустя, когда его критиковали за продление режима наибольшего благоприятствования для КНР, Буш защищал политику вовлечения, утверждая, что она "поможет создать климат для демократических изменений".

Билл Клинтон критиковал Буша за "потворствование" Китаю во время президентской кампании 1992 г., а переехав в Белый дом, пытался проводить более жесткую политику в отношении Пекина. Но вскоре пересмотрел свой курс, объявив в 1994 г., что США должны "активизировать и расширить вовлечение Китая", которое поможет ему "трансформироваться в ответственную державу, не только растущую экономически, но и двигающуюся к политической зрелости, когда будут соблюдаться права человека". Клинтон убеждал Конгресс в необходимости закрепить режим наибольшего благоприятствования на постоянной основе, что заложило фундамент для вступления в ВТО. "Если вы верите в будущее большей открытости и свободы для народа Китая, вы должны поддержать это соглашение", – говорил он в 2000 году.

Джордж Буш-младший также приветствовал усилия по интеграции Китая в глобальную экономику, обещая в ходе предвыборной кампании, что "торговля с КНР будет продвигать свободу". В первый год президентства он подписал документ о предоставлении КНР режима наибольшего благоприятствования на постоянной основе и предпринял финальные шаги для вступления страны в ВТО.

Администрация Обамы действовала аналогичным образом. "С тех пор как я стал президентом, моей целью является последовательное вовлечение Китая, которое позволит конструктивно разрешить наши разногласия и максимально увеличить возможности для сотрудничества, – заявлял Обама в 2015 году. – Я неоднократно говорил, что верю: рост Китая отвечает интересам Соединенных Штатов". Кто-то мог подумать, что "поворот к Азии", предложенный госсекретарем Хиллари Клинтон в 2011 г., означал переход от вовлечения к сдерживанию, но это не так. Статья Клинтон, убежденной сторонницы вовлечения, в Foreign Affairs с аргументами в пользу поворота к Азии была наполнена либеральной риторикой о преимуществах открытых рынков. "Успешно развивающийся Китай – это благо для Америки", – писала она. И, кроме размещения 2500 американских пехотинцев в Австралии, не было предпринято никаких значимых шагов для серьезной стратегии сдерживания.

Поддержка политики вовлечения была глубокой и широкой и в американском бизнес-сообществе, которое считало Китай производственной базой и гигантским рынком с более чем миллиардом потенциальных потребителей. Такие объединения, как Торговая палата США, "Круглый стол по вопросам бизнеса" (Business Roundtable) и Национальная ассоциация производителей, предпринимали "безостановочное блиц-лоббирование", как выразился тогдашний президент Торговой палаты Томас Донохью, чтобы помочь Китаю вступить в ВТО. Ведущие СМИ, включая The Wall Street Journal, The New York Times и The Washington Post, тоже поддерживали политику вовлечения. Обозреватель Томас Фридман выразил мнение многих: "Со временем руководство КНР просто не сможет контролировать и мониторить растущие свободные рынки и обманывать простых людей, и тогда неизбежен бунт против правительства, невозможный без институтов, которые обычно развиваются вместе со свободными рынками – от эффективной [комиссии по ценным бумагам] до свободной и ответственной прессы в сочетании с верховенством закона". В экспертных кругах политика вовлечения также пользовалась популярностью. Немногие специалисты по Китаю и международным отношениям сомневались, что помогать Пекину стать сильнее разумно. Лучшим индикатором практически единодушной поддержки политики вовлечения во внешнеполитическом истеблишменте можно считать то, что Збигнев Бжезинский и Генри Киссинджер – два главных "ястреба" демократов и республиканцев времен холодной войны – выступали за эту стратегию.

Сторонники вовлечения утверждают, что их курс допускал возможность неудачи. "Мы не знаем, к чему это приведет", – признавал Клинтон в 2000 г., а Буш-младший тогда же говорил, что "гарантий нет". Тем не менее сомнения высказывались редко. Более того, никто из сторонников вовлечения не задумывался о последствиях провала. Если Китай откажется демократизироваться, полагали они, это просто будет страна с меньшими возможностями. Перспектива, что он станет более мощным, но останется авторитарным, похоже, вообще не принималась в расчет. К тому же они полагали, что Realpolitik – устаревшее мышление.

Сегодня некоторые сторонники утверждают, что США принимали меры предосторожности, сочетая вовлечение со сдерживанием, если дружбы с Китаем добиться не удастся. "Для безопасности мы разработали политику "подстраховки", на случай если эта ставка проиграет", – писал Джозеф Най, работавший в Пентагоне при администрации Клинтона, на страницах Foreign Affairs в 2018 году. Но этот тезис противоречит многочисленным заявлениям лидеров США о том, что они не занимаются сдерживанием Китая. Например, в 1997 году Клинтон назвал свою политику "не сдерживанием и конфликтом", а "сотрудничеством". Но даже если американские политики скрыто сдерживали КНР, их усилия были подорваны курсом на вовлечение, потому что в итоге глобальный баланс сил сместился в сторону Китая.

Создание равного соперника вряд ли соответствует идеям сдерживания.

Неудачный эксперимент

Никто не скажет, что политике вовлечения не дали возможности продемонстрировать результаты или что Китай превратился в угрозу, потому что США не приспособились к его подъему в достаточной степени. Шли годы, и становилось понятно, что эта политика провалилась. Экономика Китая продемонстрировала беспрецедентный рост, но страна не превратилась в либеральную демократию или ответственного игрока на международной арене. Напротив, руководство КНР считает либеральные ценности угрозой для стабильности своей страны и, как и все лидеры поднимающихся стран, проводит агрессивную внешнюю политику. Невозможно не согласиться: вовлечение – колоссальная стратегическая ошибка. Как писали в Foreign Affairs в 2018 г. Курт Кэмпбелл и Эли Ратнер, бывшие сотрудники администрации Обамы, признавшие провал вовлечения (сейчас они работают в администрации Байдена), "Вашингтон столкнулся с самым динамичным и сложным соперником в современной истории".

Обама обещал более жесткое отношение к Пекину, включая противодействие его морским претензиям и иски в рамках ВТО, но эти робкие усилия ни к чему не привели. Только в 2017 г. политика начала действительно меняться. Став президентом, Дональд Трамп быстро отказался от стратегии вовлечения, которой придерживались предыдущие четыре администрации, и перешел к сдерживанию. В опубликованной Белым домом в том же году стратегии поясняется, что соперничество великих держав возобновилось и Китай теперь стремится "бросить вызов американской мощи, влиянию и интересам, пытаясь подорвать безопасность и процветание США". Полный решимости остановить успешное развитие Китая, Трамп в 2018 г. инициировал торговую войну и принял меры против технологического гиганта Huawei и других китайских корпораций, которые угрожали технологическому доминированию американцев. Его администрация также стала развивать более тесные отношения с Тайванем и противодействовать претензиям КНР в Южно-Китайском море. Началась вторая холодная война.

Кто-то мог ожидать, что президент Джо Байден откажется от сдерживания и вновь вернется к политике вовлечения, которую он одобрял, будучи главой сенатского комитета по международным делам и работая в администрации Обамы. На самом деле, став президентом, он продолжил сдерживать и был настроен так же жестко, как и его предшественник, пообещав "суровое соперничество" с Китаем. Конгресс его поддержал. В июне Сенат принял законопроект об инновациях и конкурентоспособности, "за" голосовали обе партии. В документе Китай назван "самой большой геополитической и геоэкономической угрозой для внешней политики США" и утверждается, что к Тайваню нужно относиться как к суверенному государству "жизненно важного" стратегического значения. Американское общество тоже сформировало взгляды: по данным опроса Pew Research Center, в 2020 г. девять из десяти американцев считали мощь Китая угрозой. Новое соперничество не закончится в ближайшее время. Скорее всего, оно обострится, кто бы ни находился в Белом доме.

Опасность горячей войны

Оставшиеся сторонники вовлечения сегодня утверждают, что нисходящая спираль американо-китайских отношений – результат работы "бойцов новой холодной войны", как выразился бывший сотрудник администрации Буша-младшего Роберт Зеллик, которые стремятся к конфронтации, как с СССР. По мнению сторонников вовлечения, стимулы для дальнейшего экономического сотрудничества перевешивают необходимость борьбы за власть. Совпадающих интересов больше, чем противоречащих друг другу. К сожалению, эти заявления ничем не подкреплены.

Вторая холодная война уже идет, и, если сравнивать ее с предыдущей, очевидно, что соперничество США и КНР с большей вероятностью может перерасти в горячую войну.

Первое различие между двумя конфликтами касается потенциала. Китай уже сейчас ближе к США с точки зрения скрытой мощи, чем когда-либо был Советский Союз. На пике своих силовых возможностей в середине 1970-х гг. СССР имел небольшое преимущество по численности населения (менее 1,2 к 1), а если брать ВНП как индикатор благосостояния, то он составлял около 60% от богатства США. Китай сегодня имеет в четыре раза больше населения и 70% от богатства Соединенных Штатов. Если китайская экономика продолжит расти впечатляющими темпами – почти 5% в год, страна скоро будет обладать большим скрытым потенциалом, чем Америка. По прогнозам, к 2050 г. преимущество Китая по численности населения составит приблизительно 3,7 к 1. Если у Китая будет половина от американского показателя ВВП на душу населения к 2050 г. – приблизительно нынешний уровень Южной Кореи, – то он окажется в 1,8 раза богаче США. А если дела пойдут лучше, и он достигнет трех пятых от американского ВВП на душу населения – нынешнего уровня Японии – то будет в 2,3 раза богаче США. При всех этих потенциальных возможностях Китай сможет создать вооруженные силы, значительно превосходящие американские, которым придется противодействовать КНР с расстояния в шесть тысяч миль.

Советский Союз был не только беднее Соединенных Штатов, в разгар холодной войны он все еще восстанавливался после катастрофических разрушений Второй мировой. СССР потерял 27 миллионов граждан, 70 тысяч городов и деревень, 32 тысячи промышленных предприятий и более 60 тысяч километров железных дорог. Он просто не мог воевать с США. Китай в последний раз вел войну в 1979 г. (против Вьетнама), а в последующие десятилетия превратился в экономического тяжеловеса.

Отставание СССР в силе было обусловлено еще одним фактором, которого нет у КНР: проблемные союзники. В период холодной войны Советы сохраняли огромное военное присутствие в Восточной Европе и участвовали в политике практически всех стран региона. Кремлю пришлось столкнуться с восстаниями в Восточной Германии, Польше, Венгрии и Чехословакии. Албания, Румыния и Югославия постоянно бросали Москве вызов в экономической сфере и сфере безопасности. Еще был Китай, который во время холодной войны оказывался то по одну, то по другую сторону. Такие союзники создавали для Москвы постоянные проблемы и отвлекали советское руководство от главного противника – Соединенных Штатов. У современного Китая немного союзников и, если не брать Северную Корею, он в меньшей степени связан обязательствами с друзьями, чем когда-то Советский Союз.

У Пекина больше возможностей для создания проблем на международной арене.

А что с идеологической мотивацией? КНР номинально возглавляет коммунистическое правительство, как это было и в СССР. Но как американцы во время холодной войны ошибались, видя в Москве коммунистическую угрозу, связанную с распространением идеологии по всему миру, так и сегодня ошибочно считать Китай угрозой идеологической. Коммунистическое мышление в незначительной степени влияло на советскую внешнюю политику. Иосиф Сталин был жестким реалистом, как и его преемники. Коммунизм означает еще меньше в современном Китае, который воспринимают как авторитарное государство, принявшее капитализм. Американцам остается только мечтать о том, чтобы Китай был коммунистическим – тогда его экономика находилась бы в летаргическом сне.

Но в Китае есть "-изм", который усугубляет соперничество с США, – национализм. Самая мощная политическая идеология в мире, национализм, имел ограниченное влияние на Советский Союз, поскольку противоречил коммунизму. Китайский национализм набирал обороты с начала 1990-х годов. Особенно опасно то, что он сфокусирован на "столетии национального унижения Китая" – периоде, начавшемся с первой опиумной войны, когда страна стала жертвой великих держав, прежде всего Японии, но и, как считают сами китайцы, и Соединенных Штатов. Потенциал этого националистического толкования истории был продемонстрирован в 2012–2013 гг., когда произошли столкновения из-за островов Дяоюйдао/Сенкаку, вызвавшие антияпонские протесты по всему Китаю. В ближайшие годы с обострением соперничества в Восточной Азии враждебность Китая по отношению к Японии и США только усугубится, что увеличит риск горячего конфликта.

Вероятность войны повышают и региональные амбиции Пекина. Советских лидеров, занятых восстановлением после Второй мировой войны и управлением своей империей в Восточной Европе, устраивал статус-кво на континенте. Китай, напротив, следует экспансионистской повестке в Восточной Азии. Хотя главные цели Пекина, безусловно, имеют стратегическую ценность для Китая, они одновременно являются священными территориями, а значит, их судьба связана с китайским национализмом. Прежде всего это касается Тайваня: китайцы ощущают эмоциональную связь с островом, которой никогда не было у советских граждан в отношении, скажем, Берлина. Именно поэтому заявления Вашингтона о готовности защищать остров очень рискованны.

Наконец, география новой холодной войны больше подходит для горячего конфликта. Хотя соперничество СССР и США было глобальным по масштабу, центром притяжения оставался "железный занавес" в Европе, где обе стороны держали огромные армии и военно-воздушные силы с тысячами ядерных боезарядов. Война супердержав вряд ли была возможна в Европе, поскольку политики осознавали риски ядерной эскалации. Ни один лидер не хотел начинать конфликт, который мог разрушить его собственную страну.

В Азии нет четкой разделительной линии, подобной "железному занавесу", чтобы закрепить стабильность.

Зато есть десяток потенциальных точек конфликта – ограниченного и с применением обычных вооружений, а значит, война допустима. Речь идет о борьбе за контроль над Тайванем, Южно-Китайским морем, островами Дяоюйдао/Сенкаку, маршрутами судоходства между Китаем и Персидским заливом. Эти конфликты в основном будут вестись в открытом море с применением авиации и флота, а если речь идет о контроле над островом, может быть задействован небольшой наземный контингент. Даже борьба за Тайвань, где возможно участие китайских десантных подразделений, не предполагает противостояния крупных армий с ядерными вооружениями.

Это не значит, что сценарии ограниченных конфликтов вероятны, но они более правдоподобны, чем война между НАТО и странами Варшавского договора. Тем не менее нельзя исключать возможность ядерной эскалации, если Пекин и Вашингтон вступят в конфликт за Тайвань или Южно-Китайское море. Если одна из сторон станет серьезно уступать, она может задуматься о применении ядерного оружия, чтобы спасти ситуацию. Некоторые политики способны прийти к выводу, что ядерное оружие можно использовать без неприемлемых рисков эскалации, если атаки произойдут в море и не затронут территорию Китая, Соединенных Штатов и их союзников.

В новой холодной войне выше вероятность не только горячего конфликта великих держав, но и применения ядерного оружия.

Соперник американского изготовления

Апологеты политики вовлечения еще остались, хотя их число резко сократилось, и они продолжают считать, что США могут найти точки соприкосновения с Китаем. В июле 2019 г. сто экспертов по Китаю подписали открытое письмо Трампу и членам Конгресса, в котором отвергалась идея о китайской угрозе. "Многие официальные лица КНР и представители элиты знают, что умеренный, прагматичный подход, нацеленный на сотрудничество с Западом, отвечает интересам Китая", – писали они, призывая Вашингтон "вместе с союзниками и партнерами работать над созданием более открытого и процветающего мира, в котором Китай получит возможность принять участие".

Но великие державы просто не готовы позволить другому государству стать сильнее за их счет. Движущая сила соперничества великих держав является структурной, т.е. от этой проблемы не избавиться с помощью разумных политических решений. Единственное, что может изменить нынешнюю динамику, – крупный кризис, который приостановит подъем Китая, но вероятность такого исхода очень мала, учитывая стабильность, потенциал и экономический рост страны. Значит, опасное соперничество неизбежно.

В лучшем случае этим соперничеством можно управлять, чтобы не допустить войны.

Вашингтону потребуются значительные обычные силы в Восточной Азии, которые убедят Пекин, что в лучшем случае вооруженное столкновение завершится пирровой победой. Убеждение противника в том, что он не сможет добиться быстрой и решительной победы, предотвращает войны.

Более того, американские лидеры должны постоянно напоминать самим себе – и руководству КНР – о вероятности ядерной эскалации в случае конфликта. Ядерное оружие – последнее средство сдерживания. Вашингтон может разработать четкие правила ведения соперничества в сфере безопасности – например, соглашения, которые позволят избежать инцидентов в море и случайных военных столкновений. Если каждая сторона будет понимать, к чему приведет пересечение "красной линии" противника, вероятность войны снизится.

Следите за нашими новостями на Facebook, Twitter и Telegram

Источник информации: https://globalaffairs.ru/articles/neizbezhnoe-sopernichestvo/

22.03.2022 06:00

Политика

Система Orphus

Правила комментирования

comments powered by Disqus
телеграм - подписка black
Cвыше 270 тыс

жителей Таджикской ССР ушли на фронт во время Великой Отечественной войны

Какой вакциной от коронавируса Вы предпочли бы привиться?

«

Июль 2022

»
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31